— Пиздец, — выдохнул он, откинувшись на спину и уставившись в потолок.

Я сидела, прижимая к груди край простыни, и смотрела на его профиль. На то, как напряжена его челюсть. Как заходят желваки на скулах. Как тяжело вздымается грудь.

— Мы были пьяны, — сказал он наконец. Голос его был ровным, пустым, чужим.

Он сказал это так, будто эти три слова могли всё объяснить. Могли всё стереть.

— Пьяны. — повторил он, будто пробуя слово на вкус, убеждая себя. — Оба. Ничего не помним.

Он повернул голову и посмотрел на меня. В его глазах была только пустота, а в этой пустоте — страх. Перед тем, что эта ночь могла разрушить ту лёгкую, безопасную дружбу, к которой он привык.

— Ты же ничего не помнишь? — спросил он. Серьёзно, нахмурившись.

Вопрос повис между нами. Тяжёлый, неумолимый.

Я помнила всё. Каждое прикосновение. Каждый поцелуй. Каждый его выдох....

— Мы были пьяны. — сказал он наконец. Голос его был ровным, пустым, чужим.

Слова повисли в воздухе, не завершённые, не объяснённые. Он сказал это так, будто эти три слова могли всё объяснить. Могли всё стереть.

— Пьяны, — повторил он, будто пробуя слово на вкус, убеждая себя. — Оба. Ничего не помним.

Он повернул голову и посмотрел на меня. В его глазах была только пустота, а в этой пустоте — страх. Перед тем, что эта ночь могла разрушить ту лёгкую, безопасную дружбу, к которой он привык.

— Ты же ничего не помнишь? — спросил он. Серьёзно, нахмурившись

Вопрос повис между нами. Тяжёлый, неумолимый.

Я помнила всё. Каждое прикосновение. Каждый поцелуй. Каждый его выдох.

— Нет, — сказала я. Голос прозвучал ровно, спокойно, почти безжизненно. — Не помню. Я тоже была пьяна.

Он выдохнул. Так глубоко, так облегчённо, будто я сняла с его плеч тяжёлый груз.

— Значит, ничего не было, — сказал он. — Просто... пьяная ночь.

Я кивнула. Медленно, будто через силу.